История церкви

{jcomments off}Епископ Григорий (Граббе)

Пятьдесят лет жизни Зарубежной Церкви

Речь на торжественном юбилейном собрании
в Нью-Йорке 9/22 ноября 1970г.



Ровно пятьдесят лет тому назад, 6/19 ноября 1920 г. на корабле Великий Князь Александр Михайлович, в Константинополь вместе с тысячами русских воинов и беженцев с большим флотом прибыло Высшее Церковное Управление Юга России.
. Сразу по прибытии в Константинополь, еще не имея возможности сойти с корабля, Преосвященные в составе: Митрополита Киевского Антония, Митрополита Одесского Платона, Архиепископа Полтавского Феофана и Епископа Севастопольского Вениамина, собрались на заседание для того, чтобы подумать о том, как обеспечить духовное окормление для всех беженцев. Но они имели в виду не только тех беженцев, которые собрались в Константинополь: они уже и тогда понимали, что необходимо обеспечить вообще правильное церковное обслуживание всей русской эмиграции, рассеявшейся по многим странам мира. Архиепископ Анастасий, впоследствии Митрополит, был в то время уже в Константинополе и служил для них, конечно, посредником в отношениях с Вселенской Патриархией.

На том же заседании 6/19 ноября, было постановлено обратиться к Константинопольской Патриархии, которая тогда, после смерти Патриарха была вдовствующей, за благословением на организацию на ее территории Церковного Управления. Благословение это было получено и немедленно закипела громадная работа по церковной организации. Интересно, что только на один день позднее упомянутого заседания Высшего Церковного Управления, в Москве было объединенное заседание Священного Синода и Высшего Церковного Совета под председательством патр. Тихона, которое вынесло столь известное теперь постановление от 7/20 ноября 1920 года, за №362 относительно порядка управления теми частями русской Церкви, которые оказались бы оторванными от центра, или на случай, что центр этот оказался бы расстроенным и не в состоянии свободно управлять Церковью.

Для тех, кто не был в то время в Константинополе, трудно себе представить ту обстановку, в которой шла работа Высшего Церковного Управления. Константинополь и все его пригороды были переполнены беженцами. Жилищ не хватало. Многие находились в лагерях, в Галлиполи и др. местах около Константиноля. Многие беженцы бедствовали и голодали.

Русское Посольство, в котором после своего исторического решения находились сошедшие с корабля Преосвященные, было уже переполнено. Посол Нератов понимал как трудно людям находить убежище и все коридоры и все вообще здание Посольства было забито беженцами. Преосвященные действительно не имели почти никакого покоя, ни свободной минуты. Помню как митр. Антоний в то время жаловался на истощение Владыки Анастасия, который постоянно посещал беженцев в разных лагерях, принимал бесчисленных просителей и всюду организовывал церкви. Я тогда по молодости лет не имел отношения к Церковному Управлению, но позднее мне пришлось видеть кипы метрических книг, которые поступили из лагерных церквей вокруг Константинополя. Не помню их числа, но было их очень много.

Итак, началась организация.

Сразу же сообщили во все концы мира, во все заграничные церкви, о том, что есть Высшее Церковное Управление Заграницей. Началась переписка с некоторыми Преосвященными, теми, кто был во главе наших Миссии и епархий, главным образом, дальневосточных, а также с Митрополитом, тогда Архиеп. Евлогием, который впоследствии стал Западно-Европейским, а в то время находился в качестве простого беженца в Югославии и преподавал Закон Божий в девичьем Институте.

Очень скоро, однако, митр. Антоний увидел, что Константинополь это место, где можно иметь только временное пребывание, что центр должен быть перенесен в какое-то другое место в Европу. Он поэтому отправился на Балканы, где встретил наилучший прием в Белграде. Сербия, в то время только что вышедшая из войны, в большой мере опустошенная, тем не менее широко раскрыла двери для русских беженцев. Там же митр. Антоний нашел полное понимание задач Зарубежной Церкви, как со стороны Короля Александра, так и Председателя Правительства Пашича. Особенно важно, что такое же понимание проявили патр. Димитрий и Сербский Собор Епископов.

Тогда же митр. Антонию было предложено перенести центр русской Церкви Заграницей в Югославию. Сербский Собор Епископов особым постановлением предоставил Зарубежной Церкви право особой юрисдикции на своей территории. Митр. Антонию была предоставлена возможность жить в Патриаршем Дворце в Сремских Карловцах, а для архиереев предоставлялось помещение в различных сербских монастырях, которых около Карловцев было очень много.

Таким образом было вынесено решение в Сремских Карловцах собрать первый Всезаграничный Собор с участием представителей клира и мирян. Подготовка к нему началась раньше в Константиинополь.

Собор был открыт в Сремских Карловцах 8/21 1921 г. На нем были представители многих заграничных епархий и сам состав его свидетельствовал о быстроте организации объединения Заграничной Церкви. Обращает на себя внимание что он открылся ровно через год после исторического заседания на борту корабля Великий Князь Александр Михайлович.

В то время еще продолжалось некоторое сопротивление большевикам на Дальнем Востоке и, конечно, вся масса только что покинувших Родину беженцев еще не могла освоиться с мыслью, что кончена ее белая вооруженная борьба. Еще сохранялись кадры Армии, сохранялся как раз в Сремских Карловцах штаб ген. Врангеля, который являлся значительной фигурой, объединяющей большую часть эмиграции и, прежде всего, эмиграции военной.

Не удивительно, что Собор 1921 г. занялся не только принципиальными вопросами и задачами, относящимися к церковной жизни, но и вопросами освобождения России. Этим жила вся паства, этим жили архипастыри, пастыри и вполне естественно, что Собору пришлось уделить этому вопросу значительную долю своего внимания.

Собор 1921 г. явился новым этапом в объединении и организации Зарубежной Церкви, но можно сказать, что с этого же времени начиналось и некоторое, в тот момент еще мало заметное расхождение. На Соборе обнаружилось известное разномыслие по одному вопросу – вопросу о Монархии. Все члены Собора единогласно признавали, что Церкви надлежит молиться об освобождении России и все хотели поспособствовать восстановлению в России Монархии. Спор произошел только вокруг одного пункта постановления, где говорилось не только о восстановлении Монархии вообще, но и Монархия во главе с законным Царем из Дома Романовых. Некоторым членам Собора казалось, что это легитимно уточнение слишком глубоко и что оно носит какой-то политический характер. Меньшинство членов Собора подало письменное заявление и можно сказать, что обнаружившееся тут разномыслие продолжало ощущаться в какой-то мере и в последующем. Но главным образом направление Собора вызвало волнение в тех слоях русской интеллигенции, которые уже раньше находились заграницей, которые были связаны с революцией и считались ведущим элементом общества. В частности оно взволновало Совет Послов, назначенных Временным Правительством т.е. послов уже после революционных.

Они почувствовали, что тот центр управления Церкви, которой создается в Сремских Карловцах, может повести эмиграцию не по тому пути, который им казался желательным. Очень скоро начались своего рода трения между Высшим Церковным Управлением и Советом Послов, который в то время располагал некоторыми денежными средствами и поэтому мог оказывать влияние на церковные дела в некоторых странах. Позднее это особенно сказалось в Северной Америке. Во всяком случае яркое антикоммунистическое выступление Собора в Сремских Карловцах и особенно обращение после того Высшего Церковного Управления к Генуэзской Конференции встревожило большевиков. Если многие русские люди в то время недооценивали всего значения создающегося церковного центра, то в Москве это хорошо понимали и правильно оценили. Поэтому оттуда и последовал скоро удар.

Надо сказать, что и само Высшее Церковное Управление тоже еще не вполне оценивало ттрудность положения патр. Тихона и степень расстройства церковного центра в Москве. Патриарху писались доклады, на которые не получалось ответов, все заседания состоялись, как это писалось в заголовке определений, «по благословению Святейшего Патриарха Тихона». Само определение от 7/20 ноября 1920 г. еще не было получено.

Были даже попытки отправить целые дела на решение патр. Тихона. Только в одном случае было получено ответ, но не непосредственно. Когда митр. Евлогий был назначен Управляющим церквами в Западной Европе, то настоятель Копенгагенской церкви усомнился в правомочности Высшего Церковного Управления дать такое назначение. Он потому обратился за разъяснением к Патриарху через Архиеп. Финляндского Серафима. В ответе был получен указ от 22 апреля/5 мая 1922 г., в котором разъяснялось, что ввиду состоявшегося постановления Высшим Церковным Управлением Заграницей, митр. Евлогий признается управляющим Церквами в Зап. Европе.

Приблизительно в то же время был и другой важный случай. Митр. Платон, который, как известно, был членом Высшего Церковного Управления Заграницей с самого начала, получил от него командировку в Америку, где возникли большие осложнения. Там правящим был Архип. Александр Немоловский который не мог справиться с переходом епархии на новое положение. Раньше она в большой мере существовала с помощью пособий, которые получались из России. Их прекращение после революции требовало значительных перемен, осуществить которые было нелегко. Архип. Александра стали обвинять в разных злоупотреблениях и он не мог справиться с положением. С благословения Высшего Церковного Управления в Америку, в свою бывшую епархию, поехал митр. Платон, который взялся все привести в порядок. Он уговорил Архип. Александра на время уехать и взял епархию в свое управление. Между тем некоторые круги в Америке начали хлопотать о постоянном его назначении. К Патриарху обратились с ходатайством об этом через находившегося в Москве г-на Колтона, который был представителем ИМКИ. Г.Колтон с кем-то другим пришли к Патриарху и рассказали о положении. Патриарх сказал, что не может ничего писать, но просил г. Колтона сообщить епископам, которые управляют Церковью Заграницей, что он желал бы назначения митр. Платона. Г. Колтон с корабля написал об этом в Нью-Йорк одному из представителей Совета Послов.

Сообщение об этом было получено и в Сремских Карловцах, но не непосредственно от г. Колтона и, по видимому, в искаженном виде, который придал ему Епархиальный Совет в Нью-Йорке. На этом основании Высшее Церковное Управление не назначало митр. Платона, а признало его назначенным по желанию Патриарха, в то время как на самом деле его стороны было не назначение, а рекомендация. Архиерейский Синод узнал об этом гораздо позднее, когда на свидетельство г. Колтона стали ссылаться на судебных процессах в Америке. Другим свидетелем такого поручения Патриарха был также протоиерей Феодор Пашковский, впоследствии митр. Феофил. Он сделал доклад митр. Евлогию, когда проездом был в Европе.

Колтон написал одному из представителей Совета Послов в Америке, но когда последний сообщал содержание его письма церковным властям, то он умолчал о той части поручения Патриарха, из которой следовало, что назначение должно было быть сделано Высшим Церковным Управлением. Такое умолчание о признании патр. Тихоном функций Высшего Церковного Управления очень показательно: это было начало уже подготовляющегося разделения в Зарубежьи.

Я не могу конечно входить сейчас во все его подробности, но хочу указать главные линии, по которым оно шло. В Сремских Карловцах считали важным единство Зарубежной Церкви, а с другой стороны шла тенденция к ее раздроблению. Та сторона которая в соответствии с проявившимся в деле митр. Платона желанием левых кругов эмиграции хотела упразднить центр заграничного церковного управления, стремилась к разделению Церкви на самостоятельные части, друг от друга совершенно независимые. Эта сторона стала ссылаться на указы Патр. Тихона от 2 сентября 1922 г. об упразднении Высшего Церковного Управления Заграницей, а подтверждение из Москвы назначения митр. Евлогия Высшим Церковным Управлением в Западную Европу трактовалось как предоставление ему особых превышающих компетенцию Собора полномочий.

Указ этот был издан под явным давлением большевиков. Это видно хотя бы из того, что он был написан не на основании какого-либо сообщения Высшего Церковного Управления, на основании каких-либо его протоколов или чего-нибудь подобного, а на основании заграничной газеты «Новое Время», которую Патриарх в то время нормально никак не мог получать. И первоначально все, начиная с митр. Евлогия поняли и заявляли что это есть акт насильственно совершаемый под давлением Советской власти. Во всяком случае этот акт, конечно, вызывал смущение. Из показаний митр. Феофила на суде в Нью-Йорке в 1924 г. видно, что Патриарх при издании этого указа был уже под стражей.

Митр. Евлогий прибыл на заседание Синода и Высшего Церковного Управления в Сремских Карловцах. Стали обсуждать, как быть. В это время патр. Тихон был уже арестован. В России не было свободно действующего церковного управления. Уже было ясно для всех, что сношения с Москвой невозможны. Поэтому собравшиеся Преосвященные единогласно постановили, что пришло время основывать свое управление на Постановлении 7/20 ноября 1920 г., дающем инструкции о том, что надо делать тем епархиям, которые окажутся отрезанными от центра политическими событиями, или если церковная власть не будет свободна в отправлении своих функций. Чтобы подчеркнуть, что решение было принято единогласно, циркулярный указ о нем был разослан за подписью митр. Евлогия «за Председателя».

Несмотря на это в церковной жизни появилась какая-то червоточина. Она давала себя знать все больше и больше. В Америке состоялся Детройтский Собор, который пошел по линии чистой автокефалии, претендуя на полную независимость американского церковного управления от Русской Церкви вообще. Митр. Платон занял двойственное положение. В Америке он поддерживал Детройтский Собор, или, по крайней мере, не возражал против него, а вместе с тем он приезжал на Собор Сремских Карловцах, просил содействия и поддержки своего авторитета, говорил, что общественное давление на него очень велико, и что он вынужден был кое что допускать для выхода паров. Одновременно он говорил о важности возглавления всей Зарубежной Церкви митр. Антонием и обещал изыскать средства на содержание церковного центра.

Наконец разыгрались печальные события с отделением от Синода митр. Евлогия и Платона по ничтожным поводам. Это печальное событие раздувалось и разделение углублялось печатью, которая за немногими исключениями выступала против Синода.

Правда, первоначально митр. Евлогий и Платон, покинув Собор в 1926 г. старались как-то смягчить демонстративность своего поступка, но она была для всех ясна.

Так началась смута, в которой два положения – единство или раздробление были противопоставлены друг другу. Собор и Синод основывались на канонах. Их позиция была ясной и прямой: у нас, говорили они, были организовано Высшее Церковное Управление от всех епархий в виде Митрополичьего Округа на основании Постановления Патриарха и Всероссийского Синода 1920 г. Все епископы обязаны подчинением этому центру. Поскольку они ему не подчиняются, - они нарушают каноны, за что подлежать прещениям.

А с другой стороны говорили: да, мы объединились, но только условно, наши обязательства не канонические, а моральные. Мы должны следовать не букве закона, а «заветам» патр. Тихона. А патр. Тихон якобы завещал, чтобы митр. Платон управляла Америкой, а митр. Евлогий – Западной Европой. Это положение не может быть изменено ни при каких условиях.

Другими словами каноническое объединение, предусматриваемое Постановлением 7/20 ноября именно с тем, чтобы создать твердую церковную власть взамен Патриаршей, подменялось ни для кого необязательным соглашением. Но конечно за этими аргументами и формальным разделением было также и нечто другое.

В Париже начало развиваться особое направление русского богословия. Заграницей вдруг оказалось довольно много профессоров, объединившихся в Москве после революции в Религиозно-Философской Академии. Многие из них были высланы и образовали отделение ее на Западе. Туда входили видные ученые, в том числе такие известные профессора как Булгаков, Бердяев, Зандер, Карташев и др. Их богословское направление представлялось сомнительным для Архиерейского Синода в Сремских Карловцах, а между тем он считал, что на нем лежит долг следить за тем, что происходить, чему учат будущих пастырей. На этой почве началось разделение, сначала глухое, а потом все более явное. Защищая свободу профессоров естественным образом старались найти аргументы для защиты церковной власти, которая им покровительствует. Возникла бесконечная полемика, было исписано бесчисленное количество бумаги. Вокруг Митр. Евлогия объединились сторонники Булгакова и русские экуменисты. Вслед за этим появляется новый повод для разделения.

Советская власть, после того как она убедилась в невозможности разрушить Церковь с помощью обновленцев, убедилась и в том, что не может уничтожить ее физически. Явилось опасение, что возникнет слишком сильная тайная церковная организация. Поэтому Советская власть решила прибегнуть к новой политике. Надо заметить, что возможность роста сильной тайной Церкви по-видимому была очень реальной. Мы знаем об этом из секретной докладной записки, составленной митр. Сергием в Риге во время войны. Он был близким и доверенным сотрудником митр. Сергия Московского, а во время немецкой оккупации управлял церквами в Прибалтике. Немцы предложили ему написать подробный доклад о положении Церкви в России, что он исполнил довольно добросовестно. Доклад этот с другими немецкими документами хранится в еврейском архиве в Нью-Йорке.

Митр. Сергий писал, что Советы были очень обеспокоены ростом тайной Церкви и опасались, что может быть избран даже втайне Патриарх. Тогда власти решили найти пути для того, чтобы Церковное управление было внешне законным и открытым, но под полным контролем коммунистов. И вот, после того как отстраняли от управления одного за другим временных возглавителей Российской Церкви (митр. Петра, митр. Агафангела, митр. Иосифа), — они допустили управлять Церковью митр. Сергия. Он сначала пошел по стопам своих предшественников. Его первоначальный проект обращения к пастве был для всех вполне приемлемый. Он в этом обращении сам отмежевывался от заграничной иерархии, говоря, что не может сноситься с нею и нести за нее ответственность. Он указывал и на невозможность союза между Церковью и атеистическим государством. Он говорил о полном размежевании между ними с соблюдением лояльности к гражданской власти, но не служения последней. Однако, он не в силах был провести этого в жизнь. Этот проект был забракован и вместо того он, под давление Советской власти дал свое новое послание, в котором говорил о полном единстве интересов Церкви и государства. Многим иерархам и верующим совесть не позволяла идти таким путем. Они протестовали и их арестовывали. Они обличали митр. Сергия в измене Церкви и отделялись от него и его Синода. В России произошло разделение в Тихоновской Церкви.

То же самое произошло и за границей. Не находя для себя другой канонической опоры, митр. Евлогий дал за себя и свое духовенство подписку о лояльности Советской власти. Попробовал дать какое-то двусмысленное заявление и митр. Платон в Америке. Попробовал он и объявить автокефалию, а когда из этого ничего не вышло, снова попробовал сговориться с Москвой, но так чтобы не повредить своей независимости.

Между тем митр. Евлогий, попытавшийся явно подчиниться Москве, скоро увидел, что это практически невыносимо. Тогда он вышел из подчинения Патриархии, некоторое время был без высшей церковной власти и, наконец, вошел в подчинение Патриарху Константинопольскому. Его преемник Архиеп. Георгий, теперь тоже без высшей власти после того, что был отвергнут Константинополем и тоже ищет новой канонической опоры.

В метании Парижа из стороны в сторону проявлялось с одной стороны стремление к безначалию, а с другой, - равнодушие к компромиссу со злом, поскольку такой компромисс в тот или иной момент представляется целесообразным. Духовно это путь, подобный пути сергианству, но хуже последнего, поскольку в Париже ни для кого не было физической угрозы. Все было построено на духе компромисса, на том, что не было принципиального, непоколебимого и безусловного отрицания всякой допустимости иметь что-либо общее с Московской церковной властью и безбожным коммунизмом, которому эта церковная власть подчиняется. Церковное разделение углубилось. Некоторая надежда на церковное объединение появилась в 1935 г. под влиянием и при помощи Сербского патр. Варнавы. Однако, она не принесла всех ожидавшихся от нее плодов. Митр. Евлогий подписал все бумаги об объединении, но вскоре от него отказался. Все же в Америке объединение произошло и все епархии там вошли в Митрополичий Округ, возглавляемый митр. Феофилом с подчинением Собору и Архиерейскому Синоду.

Церковь наша продолжала идти по линии бескомпромиссного непризнания Советской власти и, вместе с тем, по пути защиты Православия. Церковь стала укрепляться и расти, не только в Америке, но и в Европе, несмотря на позицию митр. Евлогия. Вместе с тем, стабилизировалось и материальное положение центра и рост его вес в междуцерковных отношениях.

Но вот, грянула война.

Новые задачи стали перед Высшей Церковной Властью. Тут уже были задачи не только отстаивать чистоту Православия, но и сохранить самое существование нашей Церкви. Кроме того явился еще вопрос о распространении Слова Божия в досягаемых частях России, среди тех, кто в течение многих лет были лишены возможности слышать это Слово.

Синод в Белграде был в очень затруднительном положении. Немцам совсем не казалось привлекательным, чтобы Русская Церковь с великодержавными настроениями получала влияние на события. Они старались разделить ее. Они не позволяли епископам одной части ее объединяться с епископами другой. Они не допускали и наших свободных отношений с ними. Затруднены были даже наши отношения с Берлином, не говоря уже об остальных странах. Мы напрасно старались пробить эту стену. Правда, кое что нам удавалось, но далеко не в той мере, как нам хотелось бы. Все-таки мы имели возможность хоть как-то снабжать некоторые церкви в освобожденных местах. Мы послали из Белграда 200,000 крестиков и несколько сот антиминсовых платов. Затем Синод старался умножить военное духовенство и укрепить его положение, так что к концу войны были священники во всех полках Русского Корпуса и Казачьего Корпуса ген. Панвица. Уже завершились и переговоры с ген. Власовым о назначении священников ко всем его полкам. Идеологически его движение еще только нащупывало пути, оно было только антикоммунистическим и с трудом получало от немцев разрешения действовать. Отношение к Церкви не сразу вполне определилось. Но митр. Анастасий был на Собрании в Берлине при открытии движения и о. А.Киселев сказал тогда прекрасное слово от имени Церкви. Ген. Власов не оставался глух к голосу Церкви и мы находили с его стороны поддержку. Я помню как он мне рассказывал после возвращения из Мюнцингена о своем удовольствии, что первое богослужение в первом полку его первой дивизии вызвало энтузиазм и большое число присутствующих солдат. Кончилось и это время...

Архиерейский Синод прибыл в Германию в 1944 г. Кончается война. Неизвестно кто и где находится, кто жив, а кого уже нет.

Даже митр. Анастасий и был отделен от всех нас, его сотрудников.

Появилась новая задача: как обслужить беженцев.

Еще до окончания ее вокруг митр. Анастасия фактически объединились архиереи Украинской Автономной Церкви и Белорусской. Это конечно облегчило задачу. Всюду стали возникать приходы, но надо было еще и защищать интересы беженцев, ибо не было другого органа, который мог бы это делать. Выступать на их защиту бывало не легко, ибо даже и сообщение было затруднено: ни почта, ни поезда долгое время не функционировали. Когда в Кемптене при попытке репатриировать ее прихожан была осквернена церковь и надо было произвести расследование, чтобы заявить протест американским властям, то мне нужно было много десятков верст пройти пешком или пользоваться случайными способами передвижения. Таким же образом мне приходилось несколько раз путешествовать в штабы во Франкфурт и Гейдельберг.

На Синод как на единственную признанную русскую организацию, легла забота о защите интересов беженцев. Кроме защиты их от репатриации Синод через организованные под его крылом комитеты возглавлял все русские школы и дело переселения.

Особенно труден был первый период после окончания войны вследствие отрезанности Синода от всех епархий вне Германии и Австрии. Коммунисты пустили слух, что митр. Анастасия нет в живых и что без него все епископы якобы признали Московскую Патриархию. Некоторые успели пойматься на эту удочку.

Каким-то чудом митр. Анастасию удалось проехать в Женеву и остановить разложение путем сообщения о том, что он и Синод целы, невредимы и попрежнему несут свою службу...

В 1950 г. Архиерейский Синод перенес свою резиденцию в Америку. К этому же времени развилась в Америке смута, вызванная Кливлендским Собором. Новые задачи определялись как этим обстоятельством, так и вообще переменами в Церкви по окончании войны. Территориально большая перемена была вызвана захватом дальневосточных епархий Советами и новым размещением беженцев оттуда в Сев. и Южной Америке и в Австралии. Прибавилось много новых чад Церкви увезенных или ушедших из России во время войны.

Если можно сказать, что с самого начала задачей Церкви было сохранение в своем лоне растущих новых поколений, то в наши дни, эта задача осложняется общим состоянием окружающего нас общества. Это общее направление все дальше и дальше отходит от Христианства, увлекая за собою тех, кто не имеет твердых православных основ в семье.

Все больше и больше видится на Западе влияние тех антихристианских элементов, которые иногда проникают даже в Церковь. Если сравнить то, что было пятьдесят лет тому назад в окружающем нас мире с тем, что происходить сейчас, то мы увидим большую разницу. Теперь почти ни в одном исповедании не видно консервативных элементов, которые имели бы силу вести борьбу за свои идеалы. На днях я читал об иезуите, который был избран в Американском Конгрессе. Он сразу выступил с тем, что надо объединить все исповедания, христианские и иудейское, разрушив те перегородки, которые между ними существуют. Недавно во Франции было шеститысячное собрание, протестующее против нового направления в Католической Церкви. Но против кого они протестуют? — Они нашли себя вынужденными протестовать против того, что делает признаваемый ими непогрешимым глава их Церкви. Реформационное движение, поднятое Папой, захватывает Запад все больше и больше, разрушает его, разваливает самые крепкие его места, так как Испания, где, казалось, католичество было особенно сильно. Не менее быстро новая реформация разрушает и протестантский мир.

Эта атмосфера разложения нас окружает со всех сторон и может, конечно, представлять известную опасность и для нас. Мы уже знаем, что на некоторые Православные Церкви она оказывает некоторое влияние. Мы должны сознавать, что защищая наши положения, мы можем иногда оказываться в каком-то одиночестве и известного рода изоляции. Однако, не надо забывать, что у нас есть и много друзей и сочувствующих нам, особенно в нашей непримиримости к коммунизму.

Многие из вас вероятно помнят как Владыка митр. Филарет обратился с протестующим письмом на имя патр. Афинагора по поводу его шагов к объединению с Папой Римским. Это послание попало в Афины. Один священник перевел его на греческий язык и принес к ныне покойному Архиеп. Афинскому Хризостому. Прочитав его у себя в кабинете, Архиепископ поспешно вышел в приемную, где ждали желающие иметь у него прием, и там с большой горячностью рассказал о послании, высказывая восторг, что наконец нашелся епископ, который выступил в защиту православной истины. Он прочел вслух послание и отдал распоряжение напечатать его во всех церковных журналах Греции. Мы знаем, что и сейчас есть греческие митрополиты, которые поддерживают нашу линию поведения.

Некоторые из них писали письма Владыке Митрополиту, некоторые перестали поминать патр. Афинагора и несомненно не без их влияния были недавно вынесены некоторые постановления Греческого Синода.

Итак, мы сейчас находимся в новом периоде нашего существования. Этот новый период знаменуется не только тем что изменились условия нашей жизни, но и тем, что на нас начинают смотреть как на выразителей чисто православных взглядов. Поэтому те православные греки, которые опечалены тем, что некоторые их епископы начинают проявлять модернизм, тянутся к нам. Мы их нередко видим в наших церквах. Таким образом у нас уже образовалось несколько греческих приходов. У нас есть греческий мужской монастырь и организуется женский. Перешли к нам с каноническим отпуском и некоторые священники из Антиохийской Церкви.

Всем приходящим к нам не русским бывает у нас трудно. Но тем не менее они идут на то, чтобы испытывать затруднения только для того, чтобы сохранить Православие. Если они идут на такие лишения; то мы должны особенно ценить это как даваемый нам пример, преданности вер отцов. Мы должны понимать, что им это дается не легко. Ведь представьте себе, что вам пришлось бы во имя верности Православию ходить не в свою церковь при наличии ее вблизи от вас, а в церковь, где все совершается на незнакомом вам языке, где все, кроме веры, другое и многое кажется чужим, и тем не менее они идут по этому пути ради Истины.

Это очень поучительно для каждого из нас, потому что от нас требуется гораздо меньше для того, чтобы мы сохранили свою верность Православию.

От нас требуется только то, чтобы мы шли за своими православными архипастырями, которые ни в чем не погрешают в исповедании своей Веры.

Вместе с тем надо помнить, что есть еще один очень важный вопрос. Многие иностранцы считают, что он политически, но на самом деле это вопрос нашей веры. Я имею в виду вопрос о нашем отношении к Московской церковной власти.

Этот вопрос переживали в своих сердцах, вымучили, наши лучшие архипастыри в течение всех этих лет нашей жизни. Он не всегда проникал во все слои нашей паствы, так как не всегда ставилась эта проблема перед отдельными приходами со всей силой. Не всегда им приходилось решать куда идти: прямо или налево. Сейчас в Америке вопрос этот стал очень ясно. Многие почувствовали, что их ведут по пути компромисса и тогда некоторые остановились и перешли на тот путь, по которому шла наша Зарубежная Церковь в течение всех этих лет.

Этот путь бескомпромиссного отношения ко злу требует от нас усилия и достаточного духовного уровня для того, чтобы нам никогда с этого пути не сходить. Это-то и есть та задача, которая стоить сейчас перед нашей Зарубежной Церковью. Сейчас только она одна может поднимать свободный голос от имени Русской Церкви.

В 20-х годах из Парижа раздавались упреки по отношение к митр. Антонию за то, что он выступал от имени всей Русской Церкви. Но выступал он так только защищая патр. Тихона, обличая живоцерковников или сообщая о гонении на Церковь Христову. Тогда его иногда обвиняли в том, что он берет на себя смелость говорить от имени Русской Церкви, не имея на то полномочий. Но теперь пора вспомнить, что тогда, как и в наше время свободно говорить от имени Церкви было некому. Московская Патриархия не свободна и она не может быть голосом Русской Церкви. Та часть Церкви, которая в катакомбах, уже по самому гонимому положению своему не может поднимать своего голоса.

Единственная Церковь, которая может и должна поднимать свой голос, единственная которая может говорить правду от имени Русской Церкви, защищать ее интересы и права, - это наша Русская Зарубежная Церковь.

Она делала это до сих пор, она будет делать это, конечно, и впредь, но для того, чтобы голос ее был достаточно силен, - важно чтобы вся паства следовала за своими духовными вождями и твердо стояла в послушании своим духовным вождям.

{jcomments on}